09:15 

новогодние драбблы

п.резидент
друг джона баптиста
с новым годом!
я прекрасно и трезво наотмечался, дописал обещанное и теперь пойду вздремну часика на <3 три.

1. для Синклерчега:
Темная Башня: Роланд, Уолтер. джен, R
- А это правда, что он колдун?
Роланд смотрит очень выразительно на растрепанную худую женщину в грязном платье. У нее светлые волосы, слегка растерянный взгляд и неумело запудренный лиловый шрам на лбу. На обветренном, потрескавшемся, но все еще отдаленно красивом лице читается, кроме праздной глупости, нечто похожее на сострадание.
- Да за что же его так? - она складывает руки перед грудью, переводит озадаченный взгляд со стрелка на его спутника и обратно. Роланд стискивает зубы и отвечает коротко:
- Он колдовал.
- Ты обманулся, - говорит другая женщина, почти угрожающе пышная, беломраморная, с оленьими темными глазами, - В нем не может быть зла. Посмотри, как он прекрасен, сколько в нем света и правды. Господь покарает тех, кто сделал это с Его ангелом, и тебя накажет тоже. Ты впал в опасное заблуждение, и тебе не будет спасения, если ты вновь согрешишь против Него.
Стрелок хмурится, как от зубной боли, и оставляет без ответа эту ленивую отповедь. Он понятия не имеет, кого видит перед собой проповедница, но тот, кто сидит за столом с ним, не слишком-то похож на ангела. У него узкое порочное лицо, белая кожа и гладкие черные волосы, небрежно перехваченные чуть выше лопаток куском атласной ленты. Такой же лентой, только заскорузлой от крови, замотаны пустые глаза, а яркие губы запеклись черным. Он был красивым еще недавно, но теперь выглядит изможденным, как будто умирает от медленного паучьего яда; собственно, так оно и есть. Прозрачные пальцы, касающиеся крышки стола как клавиш рояля, мучительно подергиваются время от времени.
- Все правильно сделал, - замечает, сдвинув выгоревшие брови, похожий на фермера широкоплечий парень в ковбойской шляпе, - Ослепил, заткнул рот. Но почему не связал руки?
- Чтобы можно было заказать выпивку, - встревает его друг, темноволосый красавец с мальчишеской улыбкой, - Теперь он может пить и не бояться, что от крепкого эля развяжется язык.
- У него нет языка, и это сделал не я, - спокойно объясняет Роланд и только потом понимает, что должен был, наверное, засмеяться.
- Я говорил тебе, Ален, - остряк сокрушенно качает головой, - У Дискейна нет чувства юмора, от слова "совсем".
- Следил бы ты за своим языком, Берт, - отвечает фермер все так же хмуро.
Роланд смотрит, не отрываясь, на колдовские нервные руки; это напряжение внимания позволяет отвлечься от вопроса, что здесь делают его давно погибшие друзья.
- Смотри, - говорит вдруг Ален, не двигаясь с места, - Какая только что зашла.
- Откуда ты..? - Катберт оглядывается, присвистывает, а потом резко поворачивается обратно и спешно заправляет под воротник рубашки грачиный череп на шнурке. - Как ты это делаешь, Джонс? Она обалденная, она!
- Идет сюда, - договаривает Ален, теперь с улыбкой, словно извиняясь за свое необыкновенное чутье.
Роланд поднимает глаза и смотрит на нее, и она улыбается, - сероглазая девушка с бронзовой кожей и распущенными пшеничными волосами длиной ниже бедер. Это выше его сил; скрипнув зубами, он выхватывает револьвер и всаживает подряд три пули в голову колдуна, еще до того, как тело касается неструганого пола, и потом еще одну, чтобы стереть эту безумную улыбку. За растянутыми в агонии почерневшими губами сверкают прекрасные белоснежные зубы.

Роланд вздрагивает и просыпается, сидя на песке перед почти догоревшим костром. От души бьет себя по щетинистым впалым щекам - приснится же такая гадость, не нужно было жечь бес-траву - и долго разминает затекшую в неудобной позе правую ладонь. Внутренняя сторона кисти онемела, потеряла чувствительность, как если бы на ней не хватало нескольких пальцев.

Человек в черном запрокидывает голову и дышит часто и хрипло, как будто вид звездного неба может облегчить жжение в гортани. Если что-то способно доконать существо, подобное ему, то только пустыня. Не вставая, он отряхивает с подола сутаны мелкую пыль; вверх по колену ползет крошечный паучок - метким щелчком колдун отправляет его в костер, лицо кривится от омерзения. Странно, он никогда прежде не замечал за собой такой ненависти к членистоногим.


2. для Тэмрак:
Бесславные ублюдки: Бриджит/Шошанна, дарк, R
Бриджит фон Хаммерсмарк тоскливо смотрит в окно такси и хочет закурить, но вместо этого накручивает на палец узкий пояс осеннего пальто. Теперь она курит не больше, чем две сигареты в день, и пьет намного меньше, и ест меньше, и удовольствие от жизни измеряет другими категориями. Но она выглядит превосходно, особенно - ее отражение в тонированном стекле, и Бриджит легонько кивает этому отражению, как печальному знакомому. Очень хочется закурить, но она просто смотрит равнодушно и с унынием - то на оживленную улицу, то просто прямо перед собой, то на скромно одетую девушку, которая сидит рядом с ней в салоне и не знает, о чем заговорить. Шошанна мнется, кусает губы и разглядывает ее голые колени.
Бриджит гордится своей фигурой, своими ногами гордится в особенности, но таких коротких юбок не носила очень давно. Ей уже не положено, ни по возрасту, ни по статусу; это только Шошанне всего двадцать пять и по профессии она никто, а у Бриджит все гораздо сложнее. Ее британская свекровь по меньшей мере заколола бы ее чайной ложкой из антикварного сервиза, если бы увидела в этой узкой черной юбке до середины бедра. Бриджит не очень любит Францию, но Англию разлюбила тоже, и в любом случае счастлива вырваться из дома хоть на несколько дней.
- Я не думала, что вы приедете, - говорит Шошанна, - У вас, наверное, столько дел. Вы много снимаетесь, и..
- Девочка, - Бриджит смотрит на нее устало, без раздражения, - Не говори о том, чего не знаешь.
Француженка замолкает, и дальше они едут молча, и молча же выходят на улицу и поднимаются по лестнице. В прихожей пусто и при этом все равно очень тесно; Шошанна принимает ее пальто и вешает в скрипучий шкаф, улыбается виновато, когда дверца закрывается не до конца.
- Иди, иди, - Бриджит подталкивает ее вглубь квартиры, почти ласково, а сама задерживается перед зеркалом. Закалывает волосы, красит губы в кроваво-красный и повязывает на рукав облегающего черного пиджака алую ленту. Потом заходит в комнату, в бедную спальню девушки-киномеханика, и задергивает шторы. Шошанна сидит на кровати, опустив голову; Бриджит снимает с ее шеи газовый шарф и связывает им тонкие прозрачные запястья.
Ты знаешь, что тебе не в чем себя винить, - повторяет ей муж. Да, она работала на британскую разведку последние два года войны, и теперь никто не посмеет поставить ей в вину германское происхождение - никто, кроме его титулованной родни, которая зовет ее за глаза фрицевской сукой. Она хочет им нравиться, она даже отказывалась играть немецких злодеек (муж недоумевал, однако держал свое раздражение при себе), но они ведут себя так, словно действительно видят ее насквозь. Как если бы знали, что, сложись ее жизнь немного иначе, Бриджит вышла бы замуж за Ганса Ланду... только его застрелили при задержании. Может быть, это было как-то связано с тем, что вместе с ним брали майора Хельштрома, который в жизни боялся одного - попасть в плен. Этого она так и не узнала, да и не сильно убивалась по гению сыска, просто в ней осталось еще слишком много от немки-нацистки.
Худенькая еврейская девушка с огромными глазами, полными боли, смотрит на нее с тихой мольбой. Они играют в опасную игру, бездумно тревожат старые раны души, искалеченной войной. Их потери несопоставимы: Шошанна потеряла всех близких, в ночь победы ее жестоко изнасиловал немецкий солдат; Бриджит потеряла одного из любовников, в ночь победы ей сделал предложение английский баронет. И все же, хотя актриса не произнесет этого вслух, она считает, что Шошанне повезло больше. Стиснув пальцами хрупкие плечи, она с силой опрокидывает девушку навзничь, кусает ее дрожащие губы, яростно сражается с пуговицами недорогого платья. Изгибает спину, прижимается роскошным телом, жадно мнет ладонями маленькую грудь с твердыми, как вишневые косточки, бледными сосками. Шошанна плачет - слезы стекают ручьями по мертвенно-бледному лицу - но не сопротивляется, наоборот, подается навстречу, раскрывается, такая уязвимая и очень, очень красивая. После Бриджит развязывает скользящий узел, бережно вытирает ее слезы и - какая же ты больная, моя бедная девочка - беззвучно плачет сама, прильнув щекой к пшенично-пепельной макушке. А утром она уезжает, потому что ее муж - кинокритик, и сама она - актриса, и им непременно нужно быть на этом приеме в пятницу; есть все причины надеяться, что там не будет его родителей.

3. для von Schi-:
Бесславные ублюдки: Альдо/Ганс, ангст, R
Острый прямой нос, крутые скулы и упрямый рот. Вечно встрепанные темно-русые волосы, смуглая кожа - зато холодные серые глаза горят очень ярко на загорелом лице, не молодом, не изысканном, не отталкивающем, не умном. Южный акцент, настолько тяжелый, что приходится напрягать слух, чтобы разобрать его речь. Иногда, временами, Ганс приходит к мысли, что почти не испытывает ненависти к Альдо Рейну; обычно это случается по утрам, особенно в облачную погоду, когда через задернутые пыльные шторы в спальне почти не проходит свет, и в зеркале не видно синяков и кровоподтеков. В темноте Рейн выглядит на свои тридцать, простыни кажутся белыми, а шрамы не так бросаются в глаза. У лейтенанта - широкая борозда на шее, след грубой петли, у него самого - вечная память. Иногда по утрам, особенно когда из рассохшихся окон тянет холодом, Ганс почти готов забыть все обиды, даже сломанные ребра, даже поврежденные связки, даже изуродованное лицо. Ему так хочется подойти ближе, присесть на кровать в ногах у своего тюремщика и палача, уткнуться ему в колени горячим лбом, на котором все так же пылает свастика, вырезанная прямо на кости черепа, что он забывает про кухонный нож в руке. Альдо просыпается от едва слышного шороха - его не просто так прозвали Апачем; они оба оказываются на полу раньше, чем Ганс успевает пожалеть об этом. Он знает, как это выглядит со стороны, и не пытается оправдаться, только закрывает лицо ладонями и кусает губы, чтобы не кричать. "Тварь," рычит Альдо, "не дождешься, нацистская ты мразь," и удары его увесистых кулаков отзываются неприятным хрустом. Но по крайней мере он больше не вырезает никаких посланий на тонкой бледной коже; Ганс не уверен, что лейтенант может написать без ошибок хоть что-то кроме своего имени.

А он думал, что в его жизни уже не случится ничего хуже Дитера Хельштрома. Гестаповец мог быть ласковым, как котенок, но чаще - холодным и жестоким, и тоже почти годился ему в сыновья. В их долгой, мучительной любви было больше боли, чем радости, но тогда в насилии был хотя бы смысл. Они дополняли друг друга, и они были похожи больше, чем могли допустить, только самый главный выбор сделали по-разному. Часто, особенно в дождливые серые ночи, Ганс отчаянно тоскует по своему прошлому: не по Дитеру, который заслужил всего, что его убило, а по тем временам, когда он принадлежал сам себе, и даже мог считать отчего-то, что ему принадлежит высокий тощий мальчишка с безумными глазами и прекрасными пальцами, причинявшими лишь такую боль, которая не оставляла следов. Он прячет слезы и опускает взгляд, когда Альдо проходит мимо, и поворачивает голову, когда тот заглядывает ему в лицо. "Хватит киснуть," говорит лейтенант, "нет сил видеть твою унылую рожу," и обычно ободряет его парой несильных тычков. Но иногда на него находит что-то, обычно когда за окнами бушует гроза, и он целует Ганса так крепко, что кажется, будто вкус табака, копченого бекона и дешевого алкоголя попадает сразу в кровь. Сальные занавески варварски завязаны узлом, вспышки молний выхватывают из темноты убогость и грязь холостяцкого логова. Это так отвратительно после венской роскоши и парижского шика, что Ганс хочет плакать от обиды, но вместо этого стискивает зубы и когтит широкие смуглые плечи. От беспощадной, раздирающей боли впору выть, но иначе с ним нельзя, и уже не кажется, что бывает иначе, и ненависть вспыхивает с новой силой, но это уже не та ненависть, - другая.

В сорок четвертом, во Франции, я знал англичанина, которому не давал покоя сержант Хьюго Стиглиц из моего отряда. Он спросил меня, что бы я сделал, чтобы удержать его после того, как мы победим; я ответил - надрал бы ему задницу. Он возразил, и я почему-то это запомнил, что ответ на насилие - всегда только насилие и страх. Я заткнул его, сказав, что либо ему нужно насилие, либо ему не нужен Хьюго Стиглиц, и вообще меня заебали его тупые вопросы. Да что они у себя на островах понимают в жизни? Стиглиц никогда ничего не боялся, и я тоже не боюсь. Просто я всегда спал с открытыми глазами и держал нож под подушкой; у меня всегда были нервы ни к черту. Я всегда пил много, а курить начал только потому, что нюхать уже не вставляет. С чего это мне его бояться? За полтора года он не придумал ничего лучше, чем сраный кухонный нож, которым даже хлеб для сэндвича разрезать не может.

4. для Gene:
Repo! The Genetic Opera: Мэг/Шайло, романс, PG-15
Это черное платье с вуалью когда-то носила Марни Уоллес, только у нее тогда была другая фамилия, другая улыбка, другие взгляды, - другое всё. Она и в те времена не всецело принадлежала Мэг - она была чужой возлюбленной (невестой, содержанкой), - но это было нормально для нее, с этим нетрудно было смириться. Мио порчеллино, называла она Ротти Ларго, мой поросёночек; он часто дарил ей подобные вещи - он был богат, и Марни была довольна, и Мэг была счастлива уже одним этим.
Это черное платье из тончайшего шелка никогда не мял в длинных хирургических пальцах доктор Нейтан Уоллес, человек, по чьей деспотической воле Мэг лишилась Марни и Марни лишилась жизни. Она, наверное, просто оставила платье в шкафу, вместе с остальными драгоценными нарядами, когда сбежала прямо как была, в подвенечном наряде, к своему новому любовнику.
И теперь это изысканное траурно-пышное платье надела ее дочь, похожая на нее до безумия, с теми же глубокими черными глазами и кожей белее сливок. У Шайло Уоллес такая же точеная маленькая фигурка, изящные руки, правильное красивое лицо, - по крайней мере, так кажется Мэг, пока она не отодвигает в сторону темную паутину вуали и не встречает на этом лице смятение и ужас. Она ощущает легкий укол разочарования: это совсем не та Марни, хотя очень, очень похожа. В бездне черных зрачков прячется неуверенность, страх, - все, что вложил туда доктор Уоллес, не то жестокими побоями, не то чуткой заботой.
Да только ведь и Марни не всегда была собой. Она, может быть, не дрожала, когда Мэг впервые поцеловала ее и положила руку на колено, но спросила - так прохладно, чуть удивленно и чуть насмешливо - что ты делаешь, кара? Ее было невозможно приручить - а может, Мэг просто пыталась неправильно; убежала же Марни, в конце концов, с собственной свадьбы ради этого человека, который сразу же запер ее в четырех стенах.
- Ты так похожа на нее, Шайло, - Мэг улыбается, закусив губу, и гладит кончиками ногтей фарфоровое лицо, - Прости меня. Я просто очень сильно любила ее.
Девочка смотрит на нее растерянно, а потом вдруг сжимает в объятьях. Поток сбивчивых слов обрушивается на певицу - как она любит, как она восхищается, как она хотела, как мечтала, как не верила. Мэг приподнимает брови, неуверенно улыбается, легонько похлопывая Шайло по узкой голой спине, но на самом деле ей скорее приятна эта порывистая полудетская искренность. Может быть, думает она, Марни просто жалеет, что была так холодна в прошлой жизни.

@музыка: John Williams - The Chairman's Waltz

@настроение: :'D

@темы: бесславное ублядство, произвол

URL
Комментарии
2010-01-01 в 10:41 

Спасибо, солнышко!:kiss:

2010-01-01 в 11:11 

п.резидент
друг джона баптиста
не за что) не то, что тебе хотелось, наверное, но не со зла))

URL
2010-01-01 в 11:48 

п.резидент
Хотелось! ОТП ж в фэндоме!

2010-01-01 в 14:09 

Есть только свет и тьма. Те, кто еще не выбрал сторону, тоже служат тьме.
Repo! The Genetic Opera: Мэг/Шайло
Неожиданно порадовало. Редко на него фанфики находятся...

2010-01-01 в 14:09 

грибовь
Ааа, все охуенны! *___*

2010-01-01 в 20:14 

п.резидент
друг джона баптиста
Беренника ну почему же, в сообществе их много)
Тэмрак, мрмрмр)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

единица власти | клоун у пидарасов

главная